Не сказка, Но притча

море, что нельзя иначе, и лишь тяжело вздохнуло, напугав уходя­щих рыбачек сильным порывом ветра.

Катерине было на вид лет двадцать восемь. В округе ее счи­тали одной из самых красивых женщин. Высокая и стройная, как тополь, Катерина смотрела на мир карими миндалевидными глаза­ми. Смуглое овальное лицо обрамляли черные кудри, ее профилю позавидовали бы античные статуи. Прижав к груди младенца, Ка­терина шла вдоль берега, смеясь и плача одновременно, и не было в этот момент на земле женщины счастливее нее. Посмотреть на находку Катерины сбежался весь поселок. Пришел и ее муж, Вильно, высокий, могучего телосложения, он казался огромным рядом с младенцем.

Это нам, жена, подарок судьбы и моря, - сказал он, беря кро­шечный комочек на руки. - Ну, мать, как назовем его? - спросил он.

Флеминг, - немного растерянно сказала Катерина.

Почему Флеминг? - не поняли окружившие малыша соседи. Вильно тоже несколько удивленно посмотрел на жену.

Почему Флеминг, где ты могла слышать это имя? - повторил он еще раз вопрос.

Катерина пожала плечами и робко, запинаясь, сказала:

Это имя ему дало море.

Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком далекого прибоя.

Когда я взяла ребенка на руки, в сильном порыве ветра услышала имя - Флеминг, - оно было произнесено очень отчетли­во. Я оглянулась, но за моей спиной было только море. В благодар­ность за то, что оно спасло, а не убило это дитя, я должна назвать его так, как хочет море. Возможно, так его звали родители.

Женщина говорила так уверенно, что больше ни у кого не возникло   вопросов относительно имени найденыша.

Вильно и Катерина были счастливы чудесным появлением ребенка в их семье. Они прожили вместе десять лет, но детей все не было. Каждый день Катерина просила Бога дать ей ребенка, и вот, наконец, ее молитвы были услышаны. Сердце наполнилось любовью и нежностью к синеглазому малышу, а жизнь - смыслом. Вильно, человек по натуре очень добрый, все свободное время просиживал у колыбели Флеминга, рассказывая всякие истории о судьбах кораблей, о пиратах, о море. Флеминг лишь смотрел в ответ несмышлеными глазами, но Вильно и этого было достаточ­но. Он подзывал жену и говорил:

- Посмотри, жена, как он внимательно слушает. Катерина под­ходила, обнимала мужа и говорила:

Конечно, слушает! Сын ведь и должен слушать своего отца. Подрастая, Флеминг, лишь завидев возвращавшегося домой отца,

спотыкаясь, бежал к нему и уже не отходил ни на шаг, пока тот управлялся с домашними делами. А когда вечером заходили в дом, забирался к Вильно на колени и сладко засыпал, убаюканный род­ными голосами отца и матери.

Но недолго длилось их счастье. Флемингу исполнилось лишь три года, когда Вильно, собираясь в море, обнял жену и сынишку и сказал:

Ждите меня через неделю-другую, я обязательно вернусь. Сейчас рыбы много, так что вернусь с хорошим уловом.

Катерина всегда волновалась, провожая мужа в море. Получив от морской стихии Флеминга, она чувствовала себя в долгу перед ней. Она никогда не считала море добрым и ласковым. Видя его спокойные, залитые солнцем воды, говорила:

Море как будто спящий зверь, и никто не может предсказать, когда он проснется.

Вот и на этот раз, провожая мужа, она пыталась унять сильные удары сердца, бьющие в груди от волнения, как набат.

Только вернись, только вернись, - шептала женщина, глядя вслед уходящему мужу, и крепче прижимала к себе беззаботного Флеминга.

На следующий день, к ночи, разыгралась буря. Ветер гнал по небу черные тяжелые тучи, заволакивающие месяц и звезды. Мол­ния расколола небо пополам и утонула в разыгравшейся морской пучине, за ней последовали сестры, еще и еще. При блеске молний вздымающиеся волны были похожи на лапы чудовища, совершаю­щего обряд торжества сил природы. Буря не унималась всю неде­лю. Не одна стояла Катерина на высоком берегу, вглядываясь в даль, рядом стояли еще несколько жен моряков, ушедших в море с Вильно. Стояли молча, кто-то уходил и через время снова возвра­щался, это было похоже на вахту. Ждали. Прошла неделя, нескон­чаемо долго тянулись дни. Сердце больно ныло от страшного предчувствия, но женщина заглушала его домашними заботами, время от времени смахивая с лица слезы. Ну, сколько раз так случалось, что задерживался Вильно и в бури попадал, но он опыт­ный моряк, да и друзья ему под стать. Он обязательно вернется, иначе и быть не может. Как-то к вечеру, уставшая и разбитая, она села на пол рядом с занятым игрой и что-то лепечущим Флемин­гом.

Папа останется с морем, - лепетал он.

Что ты говоришь, откуда ты это взял? - принялась тормошить сына Катерина.

Мне море сказало, - спокойно ответил ребенок, глядя в глаза матери.

Как это море, Флеминг, разговаривает с тобой? Когда оно это тебе сказало? - женщина, внимательно глядя на ребенка, отпустила его. Если бы она услышала эти слова от кого-нибудь другого, не поверила бы, но Катерина знала - Флеминг не выдумывает, это не детские фантазии, это правда, правда самого моря.

Оно сказало мне это, когда мы стояли на берегу, - наконец ответил на материны вопросы Флеминг и, глядя на убитую горем мать, добавил:

Море не виновато, оно же море.

Долго Катерина сидела неподвижно, ничего не замечая вокруг себя. Горе затуманило сознание. Возник в памяти образ Вильно: муж обнял Катерину за плечи и, взяв с нее обещание заботиться о сыне, растворился в ночи. Свеча на столе догорела, сквозь окно пробивался серый рассвет. Удобно устроившись на коленях у матери, сладко спал Флеминг. Катерина положила руку на голову сына и вдруг почувствовала, что он остался единственным родным человеком на всем белом свете. Катерина осторожно переложила сына на кровать и, сев рядом, долго смотрела на него, не отрывая взгляда и не замечая слез, катившихся по щекам.

Флеминга не видели? - расспрашивала у соседей Катерина. - Опять сорванец куда-то запропастился, - сетовала она.

Сходи в Одинокую бухту, наверняка он там, - ответил ей старый морской волк, попыхивая трубкой. - Хороший моряк вый­дет из твоего парнишки, Катерина. Впервые вижу, чтобы ребенок так любил море, - добавил он задумчиво.

Меня больше пугает, чем радует эта любовь, - ответила уже на ходу женщина, направляясь к Одинокой бухте.

Бухта полностью оправдывала свое название. Природа созда­ла ее, оградив небольшой клочок пологого берега скалами и валу­нами. Моряки редко причаливали к этому негостеприимному мес­ту, уж больно велик был риск напороться на рифы.

Пробираясь по узкой тропинке и рискуя свалиться в море, Катерина в сердцах ругала сына за его страсть к морю и этому нелюдимому месту:

Другие дети как дети играют друг с другом, а этот как отшель­ник, - бубнила она себе под нос.

Мало было радостей в жизни Катерины. Море отобрало мужа, вот и Флеминга, радость ее очей, хочет отобрать. Вот уж и тропин­ка заканчивается. Устала Катерина. Облокотилась на скалу ли­цом к морю, дыхание перевести. Шумит осеннее море, ударяя свин­цовыми валами о скалистый берег. Прислушавшись, женщина за­мерла, стараясь успокоить дыхание. К шуму прибоя примешивал­ся голос ребенка. Не разобрать было слов. Сделала женщина еще пару шагов и выглянула из-за валуна, остроконечного, как шпиль собора. Одинокая бухта лежала, как на ладони. У самой кромки воды стоял мальчик лет десяти. Белые, выгоревшие на солнце волосы, доходили почти до плеч, и ветер ласково перебирал шел­ковистые пряди. Мальчик, обращаясь к морю, читал стихи. Фле­минг часто читал стихи, бывало, послушать его приходил весь ры­бачий поселок, одаривая юного стихотворца незатейливыми по­дарками. Но странными они были, эти стихи. Его устами как будто говорили то море, то горы, а иногда и птицы. Люди любили их слушать, но матери казалось, что каждый стих удалял ее сына все дальше от ее, Катерининого мира. Долго женщина смотрела, вслу­шиваясь в голос сына, подарок моря. Пока слезы не затуманили взор, то ли от напряжения, то ли от собственных мыслей, накатыва­ющихся на сознание, как волны.

И раскрыв объятья в ярости,

Шхуну вздыбило на гребне ты.

Кто посмел нарушить тишь твою?

Кто отбросил тень на синь твою?

Ты по-своему вершишь закон,

Девственность храня глубин.

«Боже мой» - прошептала Катерина, до которой, наконец, до­шел смысл стихов. Силой голоса Флеминг заставил невольного слушателя увидеть трагедию, о которой говорили стихи. Ее глаза расширились от ужаса, зараженные видением гибели судна. Кате­рина видела, как рвутся в клочья паруса, видела, как рухнула мачта, срезанная ураганом. Экипаж, выбиваясь из сил, пытался спасти шхуну, но все усилия были тщетны. Подняв судно на гигантский гребень и расколов его посередине, как соломинку, море дописало последнюю страницу в книге судеб несчастных моряков, разделив­ших участь своего корабля. Чудилось женщине, что среди моряков мелькало лицо ее мужа, Вильно. День сменяла ночь, зима запоро­шила осень, но не память Катерины, надолго запомнившей видение в Одинокой бухте.

Флеминг рос спокойным и застенчивым ребенком. Соседские мальчишки нередко подсмеивались над ним, называя детенышем моря. Катерину, женщину, которая стала для Флеминга матерью, он любил и уважал, но никогда не чувствовали они душевного родства между собой. Возможно, их разделило когда-то и навсегда известие о гибели Вильно, принесенное в дом Флемингом. Не было и других людей, которым Флеминг открывал бы душу. Все обиды он приносил к морю, оно лечило его синяки, обмывая их ласковыми волнами, ветер осушал детские слезы. Шелест моря нередко убаюкивал Флеминга вместо колыбельной песни матери. Любовь человеческого ребенка и морской стихии, сколь невероят­но это ни звучит, - но это была любовь матери и сына. Какое-то время Флеминг даже не подозревал, что он был единственным, избранным провидением из многих сотен тысяч человеческих существ, кто понимал язык моря.

Расскажи мне что-нибудь, - просил мальчик море, усаживаясь на берегу.

Ты очень любопытен, впрочем, как и все люди, - шелестело море в ответ. - Иди ко мне, Флеминг, - призывало море.

Солнце стояло высоко, прибрежные камни накалились, горя­чий воздух осушал дыхание. Не раздумывая, Флеминг сбросил одежду из грубого полотна и прыгнул с валуна в приятно освежа­ющую воду. Море, как любящая мать, приняло его в свои объятья. Довольно далеко отплыв от берега, Флеминг безошибочно нашел подводный риф, служивший ему креслом, и уселся на него таким образом, что голова и плечи оставались над водой. Стороннего наблюдателя удивило бы поведение мальчика, указывающее на великолепное знание рельефа дна.

О чем ты хочешь, чтобы я рассказало тебе сегодня? - обрати­лось к Флемингу море, когда он взгромоздился на рифе.

Ты так много знаешь, мне было интересно все, что я слышал от тебя, - переводя дыхание после быстрого плавания, ответил мальчик. - Расскажи о себе. Расскажи, что ты представляешь со­бой? - добавил он, немного подумав.

Я - море, - рассмеялась водная гладь. Флеминг слегка нахмурился:

Я не о том спрашиваю. Я хотел знать, откуда ты появилось? Вокруг рифа закружилось множество маленьких водоворотов,

и мальчик невольно залюбовался этим зрелищем, устроенным в его честь. А море, заглянув в синие глаза приемного сына, начало свой рассказ:

-           Давно это было. Я родилось раньше, чем появились люди на земле. Моя мать - сама земля, а отец - океан. Когда-то я составляло с ним единое целое. Но время меняло землю, и поднявшаяся из воды суша отделила меня от огромного водного пространства. Реки, несущие свои воды ко мне - артерии, которые питают меня. Мил­лионы разных рыб и водорослей составляют со мной единое целое, это мой организм.

Почему же ты соленое, ведь у впадающих в тебя рек воды пресные? - задумчиво спросил Флеминг. Море окатило мальчика волной, накрывшей его с головой. И с легким укором ответило:

Ты невнимателен. Я - дочь своего отца, Великого Океана. Мои воды всегда, пока существует мир, будут солеными.

Ты говоришь, что океан огромен. Неужели он намного боль­ше тебя? - Наивные вопросы ребенка забавляли мудрое море.

Ох, Флеминг, какой же ты глупый, - рассмеялось оно. - Даже если бы я было в сотни раз больше, и тогда не смогло бы сравнить­ся с океаном. Это огромный, непостижимо огромный водный мир. Как бы высоко ни парили над ним птицы, им не удастся увидеть очертаний противоположного берега. Люди условно установили в нем границы, разделяющие водный простор на три части, но этих границ не существует. Океан един. Если собрать все разделенные водой земли вместе, то и тогда океан будет несоизмеримо больше суши. Иногда мне становится грустно оттого, что я больше не являюсь его частью. Внутренний мир моего родителя значительно богаче моего. В нем живут киты, - мечтательно произнесло море и на мгновение замолчало. - Это очень большие животные, немного похожие на дельфинов, с которыми ты любишь играть. Киты столь грациозны и величественны, что не могут не вызывать восхищения, память о них я буду хранить вечно. Киты - песня Матери Земли.

Наступила тишина. Море погрузилось в воспоминания. Ка­кое-то время молчал и Флеминг.

-           Я очень люблю тебя слушать, - наконец сказал он, - но боюсь, что в этот раз ты рассказало мне больше, чем я в состоянии понять, - закончил он смущенно. Море не отвечало. Водовороты успокои­лись, вокруг Флеминга сверкала слегка волнующаяся водная рав­нина. Мальчик соскользнул с рифа и поплыл к берегу. Море по-прежнему молчало, казалось, не замечая его ухода. Флеминг при­вык к подобному. На берегу, натянув на мокрое тело одежду, он оглянулся на сверкающее под заходящими лучами солнца море, и направился домой, карабкаясь по крутой горной тропинке.

Лишь краткий миг для моря, но годы для человека пронеслись по земле. Издалека можно было увидеть беловолосого Флеминга, спускающегося со скалы в Одинокую бухту. Высокий и стройный как кипарис, он ловко перепрыгивал по валунам. Море залюбова­лось, глядя на человека, такое с ним случалось впервые. До сих пор оно считало людей существами несовершенными и недостой­ными своего внимания, но Флеминг занимал особое место в созна­нии моря. Добравшись до кромки прибоя, Флеминг сел на гальку, устремив взор на далекий горизонт моря. Не в правилах моря было нарушать молчание, оно лишь нежно ласкало ноги любимца, шелестя волнами по разноцветной гальке.

У тебя есть мечта? - спросил Флеминг, по-прежнему не отры­вая взгляда от горизонта.

Странный вопрос к морю, - ответило оно, - человек стремится за свою жизнь добраться до какого-нибудь берега, намеченного в молодости, но это лишь стремление достичь цели, а не мечта. Я часто слышу об этом от моряков. Некоторые из этих «мечтаний», на мой взгляд, ничтожны и недостойны стремления к ним, но люди оценивают жизнь иначе, чем я. Подлинную ценность имеет лишь то, что оставит след на земле, достойный памяти. Все остальное бренно и не может называться высоким словом «мечта», это лишь обычная суета жизни.

Ты не можешь понять человека, - возразил Флеминг, - у тебя одна мудрость, у человека - другая.

Ошибаешься, Флеминг. Мудрость одна. Это мудрость моей матери - Земли, а человек лишь пытается упростить ее, пытаясь тем самым облегчить свою жизнь, - ответило море, понимая и сожалея о том,  что юноша не сможет постичь эту истину.

Ты спрашивал о моей мечте, есть ли она у меня? Есть, но это скорее сон, чем мечта. Помнишь, когда ты был еще маленьким, я рассказывало тебе о единых водах океана и живущих в них китах. Иногда по ночам мне грезится, как они бесшумно скользят в моих глубинах, рассекая их мощными плавниками. Их черные гладкие спины, появляясь на поверхности воды, ловят лик ночного светила, и вот киты уже плывут не по воде, а плещутся в лунном свете, играя в его причудливых бликах. Киты-матери вскармливают сво­их новорожденных молоком, и это зрелище - подлинное олицетво­рение жизни. Киты так грубы и так нежны одновременно. Кто видел их хотя бы раз, не сможет забыть уже никогда. Возможно, моя мечта никогда не осуществится, мне не суждено опять стать частью океана, и киты останутся лишь чудесным сном, мечтой.

Я никогда не видел китов и океана, но, слушая тебя, мне это кажется действительно прекрасным. Я даже позавидовал твоей мечте, - Флеминг горько улыбнулся.

Флеминг, ты спросил меня о мечте в ожидании такого же вопроса от меня?

Да, - немного смутился проницательности моря юноша.

И о чем же ты мечтаешь, дитя мое? - спросило море.

Я человек, и нуждаюсь в сочувствии и понимании подобных мне людей. Я чувствую себя чужим среди своего народа. Лишь здесь, с тобой, я чувствую себя свободно, ты понимаешь меня, но мне этого мало. Люди любят меня, вернее, любят мои стихи. Часто просят почитать их. Но в то же время они не впускают меня в свои сердца. Моя мечта, мое самое горячее желание стать таким, как они. Хочу заниматься каким-нибудь ремеслом, хочу делить с ними радость и горе и быть хоть кому-нибудь нужным и полез­ным.

Флеминг, но то, что ты создаешь, твои стихи, они больше всего того, о чем ты мечтаешь. Ты должен понять это, - возразило море.

Нет! Мои стихи - никому не нужный пустой звук, - отчеканил Флеминг.

Этот, как ты выразился, пустой звук помогает людям понять красоту и душу природы, и ты не вправе распоряжаться своим даром, как обычной вещью, принадлежащей только тебе.

На этот раз голос моря прозвучал очень холодно и резко, как порыв зимнего ветра. Но, видимо, это уже не могло охладить Фле­минга. Он вскочил на ноги и, с трудом сдерживая свои внутренние переживания, обратился к морю:

Почему, почему только я понимаю твой язык? Почему только я пишу эти проклятые стихи? Почему я не такой как другие люди? Кто я? Не молчи, слышишь, не молчи, ответь, кто я? - переходя на крик, все более распалялся Флеминг.

Море молчало. Не хотелось признавать, что его Флеминг -просто человек. Человек с его слабостями и мечтами, и оно не в состоянии поделиться с ним своей внутренней силой. «Он еще слишком молод, он все поймет, только бы не было поздно», - утеша­ло море себя. Флеминг ушел, вернее, убежал, ни разу не обернув­шись, как это делал обычно. «Он пытается убежать от самого себя», - с горечью подумало море, наблюдая за ним. - «Флеминг не может вот так просто уйти. Уйти навсегда».

Мысли моря выдавал все более усиливающийся ветер, пере­ходящий в ураган. Море взорвалось гневом, швыряя на скалы вздыбившиеся волны. Казалось, земля содрогалась от этих уда­ров. Жители прибрежных городов и поселков издалека наблюда­ли за невиданным до тех пор штормом, дивясь силе моря. Никто не уцелел из моряков, вышедших в тот злосчастный день в море. Шторм долго не унимался, пока не устало море от собственного гнева, разгладив смертоносные морщины на своей поверхности.

Не одна осень сменилась холодной зимой, а весна расцвела летом. Дерево, вцепившееся корнями в прибрежную скалу начало стариться и засыхать, оно служило морю часами, отмеренными человеку для жизни. Глядя на него море, пыталось представить Флеминга, уже не юношу, а мужчину с проседью на висках. Оно часто звало Флеминга, грустя о своем любимце. Море было ста­рым и мудрым, мудрым земной, настоящей мудростью, но чувство к человеческому ребенку, вынесенному когда-то во время шторма на берег, не подчинялось этой мудрости. Море любило его, как мать, и сердце требовало свое дитя, каким бы неразумным оно ни было. Как-то море заметило фигурку, спускавшуюся со скалы в Одино­кую бухту. «Флеминг», - выдохнуло оно, но, присмотревшись, поня­ло, что ошиблось. К берегу пробиралась уже немолодая женщина. Море узнало ее, это была та самая женщина, которая подобрала маленького синеглазого Флеминга. Много лет прошло с тех пор, Катерина состарилась. Седые, а не черные как когда-то, волосы обрамляли лицо, отчего взгляд карих глаз стал казаться еще более глубоким и выразительным. Было время, когда море думало о Катерине как о сопернице, пытающейся отобрать его дитя, но со временем море поняло, что они с Катериной едины в своей любви к Флемингу, а он с самого начала не принадлежал никому, лишь временно отдавая предпочтение сначала Катерине, потом ему, морю. Пожилая женщина подошла к кромке прибоя и устало села на валун, некогда излюбленное место Флеминга. Немного отдышав­шись, утомленная дорогой, Катерина внимательно посмотрела на море. И оно почувствовало этот пронзительный взгляд, как будто раскаленное солнце коснулось его поверхности.

- Здравствуй, - тихо сказала Катерина. - Я знаю, что ты меня слышишь и понимаешь. Всегда об этом знала. Когда-то я боялась, что ты отберешь у меня Флеминга, но, наверное, так было бы и лучше для него. Не знала я, что это самая малая из бед, которые могли произойти с ним. - Женщина замолчала, все еще тяжело дыша. Нелегка для нее была дорога к Одинокой бухте. - Ты ему такая же мать, как и я. Мы ведь оба знаем об этом.

Море замерло, угомонив беспокойный прибой, вслушиваясь в каждое слово Катерины, боясь пропустить даже ее вздох. Ведь она хочет ему что-то рассказать о Флеминге. Катерина продолжала.

- Флеминг, - задумчиво произнесла она, - он всегда отличался от сверстников. Да и не только от сверстников, отличался от лю­дей, которые окружали его. Я видела, что из-за этого он очень страдал. Не знаю, от Бога или от тебя он получил в подарок свой чудесный дар стихосложения, но, к огромному сожалению, Фле­минг никогда не мог оценить его сам так, как оценивали другие люди, восхищаясь его стихами. Он все время пытался понять свое предназначение, и как я ни старалась убедить Флеминга, что его талант дарить людям радость своими стихами, давая им знание обо всем, что нас окружает, - это и есть самое главное в его жизни, он так и не смог этого понять. Очень долго Флеминг пытался овла­деть каким-нибудь ремеслом. Ему удавалась любая работа, за кото­рую он брался, но душа не лежала к тому, что делали руки. Фле­минг бросал одно ремесло и брался за другое. Но, разочаровав­шись, снова бросал. За последнее время он не написал ни одной строчки стихов, меня это тревожило более всего прочего. Я чув­ствовала всем сердцем: если он откажется от своего таланта, судь­ба проклянет его. Как-то Флеминг вернулся с Одинокой бухты весь в слезах. Его синие глаза, казалось, превратились в лед. В тот же день разыгралась страшная буря на море.

Катерина запнулась на мгновение, внимательно посмотрев на гладкую поверхность моря, после чего продолжила:

За остаток дня сын не проронил ни единого слова, молча, как тень он бродил по дому. То и была тень, оставшаяся от нашего мальчика, отрекшегося от самого себя. Я только спустя время по­няла это. Утром следующего дня он попросил собрать его в доро­гу. Что я могла сделать, как могла остановить его? Прошло вот уж более тридцати лет, а я не перестаю задавать себе эти вопросы.

Море видело, как тяжело Катерине говорить, но не прерывало ее шумом прибоя, понимая, что для этой старой, убитой горем жен­щины Флеминг - самое главное в ее жизни, и оно - море - един­ственное, кто может выслушать ее и понять.

Все эти годы я расспрашивала проезжих путников, не слыша­ли ли они о нашем Флеминге, и вот вчера в поселок забрели пилигримы. Мой дом стоит на окраине, вот они и зашли в него. Я накормила монахов и предложила остановиться на ночь в моем доме, места всем хватало. После ужина и вечерней молитвы пи­лигримы разговорились. Они многое на своем пути повстречали. После долгой беседы я решилась спросить у них о Флеминге. Пилигримы молча переглянулись и после некоторого замешатель­ства рассказали мне, что встречали человека, когда-то носившего это имя. Флеминг стал одним из них, он пилигрим. Флеминг ходит в образе монаха по земле, от города к городу, от одного дома к другому, проповедует веру в Бога, пытается подарить людям надежду в этой жизни, надежду, которой не имеет сам. Флеминг просил святых братьев при встрече с его матерью Катериной пе­редать ей низкий поклон и свою мольбу о прощении. Но, море! ­воскликнула Катерина. - Флеминг никогда не сможет обрести покой на этой земле, пока не поймет своего предназначения, пока не поклонится до земли тебе. Ты не мой соперник в борьбе за любовь и привязанность сына, ты часть его самого, и горе Флемин­гу, если он не поймет этого или поймет слишком поздно. Много лет назад уйдя из дома, уйдя от тебя, море, он ушел от самого себя. Катерина разрыдалась, а море смотрело и слушало. «Люди, -думало оно, - вы столь неразумны: уничтожая самих себя, вы пыта­етесь найти покой и смысл в этой жизни».

В тот день женщина не вернулась домой, не было ее и на утро. Соседи в поисках Катерины осмотрели все окрестности, но все было тщетно. А Катерина покоилась на дне морском, найдя покой в волнующейся пучине. Не выдержало ее сердце боли за Флемин­га, и море похоронило ее по своему обряду.

Листало время дни, годы. Жители поселка стали забывать о Катерине и ее сыне Флеминге - подарке моря. Покой старого дома на окраине, жившего воспоминаниями, нарушали лишь пролетав­шие птицы - крикливые чайки. Жизнь ни на мгновение не остано­вила свой бег, оставляя позади себя тех, кто безнадежно отстал, теряя в этом стремительном вихре людей с их судьбами, города, цивилизации.

Ранней весной мальчишки, пробегая мимо почерневших от вре­мени стен Катерининого дома, заметили, что дверь, многие годы закрытая на замок, открыта. Любопытство мальчишек, можно срав­нить лишь с любопытством крикливых чаек. С опаской подойдя к дому, сорванцы заглянули вовнутрь. Столб солнечного света, про­никающего в дом через открытую дверь, озарял комнату с затяну­тыми паутиной углами. На средине комнаты стоял небольшой обе­денный стол. Рядом на лавке сидел, обхватив голову руками, ста­рик. Медленно повернувшись на звук шагов, он внимательно по­смотрел на детей. Седые волосы и борода были всклокочены, уг­рюмое лицо выражало крайнюю усталость.

Ты кто? - спросил его один осмелевший мальчуган.

По губам старика скользнула слабая улыбка. Сначала он по­жал плечами, но потом все-таки ответил:

Флеминг.

Новости, кажется, летят по воздуху сами по себе, а не передают­ся из уст в уста, к полудню к дому стали подходить люди. «Дивное дело, Флеминг - сын Катерины - вернулся», - говорили они друг другу, направляясь к одинокому дому на отшибе. Старый Флеминг вышел из дома поприветствовать соседей. Он почти никого не мог узнать, да и мало кто в живых остался из его знакомых.

Где же ты был все эти годы Флеминг? - спрашивали его люди. Старик лишь горько улыбался в ответ. После короткого замешательства Флеминг спросил у людей:

Где моя мать, что с ней стало?

Соседи рассказали, что видели, как Катерина однажды в самых лучших своих одеждах отправилась к Одинокой бухте и оттуда уже не возвратилась.

Мы долго искали ее. Видели следы, ведущие в Одинокую бухту, но следов, ведущих обратно, не было. Стара она была, да и болела часто. Может, упала с валунов в море, а обратно выплыть не хватило сил, - закончили свой печальный рассказ соседи.

При упоминании о море старый Флеминг сильно вздрогнул. Солнце клонилось к закату, соседи распрощались и разошлись по домам, а Флеминг остался один на один со своими воспоминания­ми. Перед глазами проносились детство, юность, облик женщины, заменившей ему мать, и море, синее и бескрайнее, поделившееся с ним своей душой. Смутны были воспоминания о Вильно, но, вызы­вая их в памяти, сердце Флеминга наполнялось нежной любовью к этому человеку. Пройден жизненный путь - плохо ли, хорошо ли -не ему решать. Много людей в жизни Флеминга были благодарны за его помощь и участие; как человек спокойный и доброжелатель­ный, он не нажил себе врагов. Любой другой мог бы благодарить Бога за такую жизнь, но не Флеминг. Ему казалось, что, сколько бы добрых дел он ни делал на этой земле, не искупить ему измены морю и, самое главное, - измены самому себе, своему таланту. Огля­дываясь назад, старик с ужасающей ясностью понял, что всю жизнь шел не по своему пути. Уйдя из дома, он метался в поисках своего дела, своего места в жизни. Так и не найдя его, Флеминг обратился к Богу, став пилигримом. Вернуться домой, к матери и морю, у него так и не хватило сил.

Сидя у дома, он слышал далекий прибой моря. «Знает ли оно, что я пришел, ждет ли, и сможет ли простить», - думал он, глядя на далекие холодные звезды. Но подняться и пойти к своей крест­ной матери не было сил, ноги налились свинцом, а сердце больно сжалось.

Утром сердобольная соседка, принеся Флемингу незатейливый завтрак, нашла его лежащим на пороге отчего дома. Старик что-то шептал.

Став на колени, женщина наклонилась к его губам, пытаясь расслышать угасающий голос:

Море, отнесите меня в Одинокую бухту, к морю.

Соседка позвала своих сыновей, и те, рослые, молодые, легко подхватив старика, по очереди понесли его к Одинокой бухте. К ним подходили соседи, и, узнав в чем дело, следовали за уже обра­зовавшейся процессией. Всем было любопытно посмотреть на че­ловека, вернувшегося домой и решившего умереть на берегу моря, а в том, что Флеминг умирает, ни у кого не возникало сомнений. Спустившись с горы в негостеприимную бухту, процессия остано­вилась, Флеминга положили у края прибоя. Как только его ног коснулись волны, старик как будто очнулся. Приподнявшись, он внимательно посмотрел на синюю гладь, столь великолепную в это солнечное утро. В глазах Флеминга отразилась морская синь, и он заговорил, к удивлению людей, обращаясь к морю:

Вот я и пришел к тебе, море, - произнес Флеминг. - Пришел за прощением, которое, сам знаю, не заслужил. Когда-то ты поверило в меня, вручив самое драгоценное, что есть на земле, - талант. Но я оказался слишком слаб и глуп, отрекшись от него. Это стало не просто моей ошибкой, это отречение стало моим проклятием. Вез­де, где бы я ни был, оно преследовало меня. Я боялся одиночества и в итоге стал самым одиноким человеком на земле. Я хотел быть по-настоящему полезным и нужным, но, кажется, так и не смог достичь этого. Жизнь наказала меня за убийство таланта, и я, ста­рый и немощный, молю тебя о прощении, - в изнеможении Фле­минг опустился на землю.

И вдруг произошло невиданное чудо: из спокойной водной глади поднялась волна и, накрыв собой старика, унесла его в море на глазах у оторопевших людей.

Оно простило его, - нарушил кто-то тишину в толпе.